repin


Евгений Николаевич Репин


[sticky post]Практичные социальные фантазии
repin
Мир сложен. Для ориентации в нём мы создаём его упрощённые картины. Картографы рисуют карты, учёные создают теории.
Самая подробная карта местности – это сама местность. Но такая подробная «карта» совершенно бесполезна. Столь же бесполезны теории, где боятся пожертвовать привычными деталями и посмотреть на проблему с высоты птичьего полёта.
Создание картин мира, в которых нет мешающих подробностей и схвачено главное – искусство учёных и картографов, плод их дисциплинированных фантазий.
Самые простые и практичные теории мы изучаем в школе на уроках математики, пользуясь такими фантазиями как:
число, безотносительно к тому, что считаем – баранов или деньги;
множество, безотносительно к его элементам;
точки, не имеющие частей, прямые без ширины, плоскости без толщины.
Несмотря на свою фантастичность топографические карты не отображают дорог в Город Солнца, в арифметике дважды два неизменно четыре, в геометрии гипотенуза всегда больше катета, а сумма углов треугольника всегда равна 180 градусам. А вот на тему человеческого поведения дисциплинированных фантазий нет. Отсюда провальные социальные проекты. Люди стремятся в Город Солнца, а оказываются в Магадане на нарах.



Возьмём демократию или народовластие. Популярнейший политический проект современности. Но каждый понимает демократию по-своему. И не мудрено. Ведь народовластие – оксюморон. Если весь народ властвует, если все во власти, то народу не над кем властвовать, у него нет подвластных, а потому у всего народа не может быть власти, власть может быть лишь у одной части народа над другой частью народа. Если же одна часть народа властвует над другой частью народа, то власть есть, но нет народовластия, нет власти всего народа, есть лишь власть одних над другими.
Народовластие – невозможно, а потому стремление к демократии всегда выливается не во власть всего народа, которой быть не может, а в нечто другое. Например, во власть по наследству в Корейской Народно-Демократической Республике. Или в большинстве случаев во власть самых популярных людей над прочими, менее популярными, власть, которую устанавливают политическими выборами, власть, которую получил, например, демократ Барак Обама. Так и назовите эту власть тем, на что она больше похожа – коммунистической монархией или властью популярных, но никак не демократией, никак не властью народа, которая невозможна. Правильно названные вещи позволяют правильно ориентироваться и двигаться дальше, в отличие от оксюморонов, которые провоцируют ходьбу по кругу.
Оксюмороны хороши в шутках, они уместны в поэзии, но когда они попадают в политические лозунги и законы, то они – результат глупости или обмана.
Демократия – фантазия, но недисциплинированная, безответственная фантазия, а потому источник массовых заблуждений, повод для бесконечных споров. Нужны другие фантазии. Полезные.

Я постоянно описываю свои фантазии на тему общения людей в живом журнале и на сайте terminomika.ru. Эти фантазии аналогичны геометрии древних греков. Эти фантазии начинаются с основных понятий, в которые после некоторых сомнений я включил межу или грань. Раньше я сомневался в фундаментальности межи и пытался вывести её через другие основные понятия: чувство, дело, сила. Теперь среди основных понятий и межа, которая отвечает на главный социальный вопрос – «чьё?».
Теперь основные понятия выглядят так:
1. Воля (душа, чувство, интерес). Воля – внутри, она оценивает и движет людьми от плохого к хорошему, от тоскливого или скучного к интересному, предпочтительному. Печаль и радость, любовь и ненависть – это разные состояния души или воли. Некоторые скажут: воля, душа, чувство, интерес – это разное. Им отвечу: эти различия – частности, мешающие подробности, которыми я пренебрег в моей картине человеческого общения, чтобы в деталях не утонуло главное. А главное в воле, как её не назови, то, что она освещает мир, наполняет его смыслом. Без воли мир – ничто.
2. Дело (поведение, поступок, действие, акт). Дело – то, к чему побуждает воля. Дело – процесс. Дело с использованием сил других людей – общение. Общение добровольно, если силами других людей пользуются с их согласия. Общение недобровольно, если силами других людей пользуются принуждением и/или обманом, то есть без согласия этих людей. Согласие, добрая воля – основа справедливости. Но справедливым может быть и недобровольное общение: с теми, кто нарушает согласие.
3. Сила (возможность, ресурс, средство). Сила – то, без чего невозможны дела. Сила – это запас. Отчуждаемые силы, то есть силы, которые могут переходить от одного к другому, назовём имуществом. Имущество для обмена – товар. Самый ликвидный товар – деньги.
4. Межа (грань, рубеж, предел, граница). Межа отделяет моё от чужого, превращая ценные силы в права, запрещённые межами дела – в преступления, а тех, кто их совершает, – в преступников. Межа согласует дела. Кто следует межам, тот правый, справедливый человек. Следование межам – справедливость.

Дальше я нафантазировал восемь аксиом, которые позволяют строить практичную карту человеческого общения. Я здесь лишь напомню эти аксиомы, так как они опубликованы в Живом Журнале, в Макспарке и доступны по любой поисковой системе.

1. О гуманизме или о бездушности коллективов: волей обладают лишь люди, но не коллективы. Разговоры об интересах или нуждах народа и прочих коллективов нужно воспринимать лишь как разговоры об интересах или нуждах людей, образующих эти коллективы.
2. Об обособленности или об одиночестве души: только о своей воле можно знать непосредственно, воля других людей познаётся лишь по делам и силам этих людей. Аксиому об обособленности я однажды назвал аксиомой о понимании: чтобы понять другого – надо общаться. Без общения музыку в чужой голове не услышишь.
3. О ненасытности: дефицит имущества непреодолим. Отсутствие дефицита простых вещей ещё можно представить, но мир без дефицита вообще – наивная фантазия, в которой не нужно общение, так как людям ничего не нужно друг от друга.
4. О разнице: люди неодинаковы в предпочтении сил. Торгуя, люди не уравнивают ценности обмениваемых товаров, как считал Маркс вслед за Аристотелем. Торгуя, люди стремятся получить более ценное в обмен на менее ценное. И у них получается, потому что они неодинаковы в предпочтении сил, включая предпочтение товаров.
5. Об эгоизме: чужие интересы не актуальны. Обычно людям нравится, когда чужое становится своим, когда их права расширяются. Поэтому люди торгуются, стремясь получить побольше и отдать поменьше. Исключение – любимые, которым отдаёшь с удовольствием, ничего не требуя взамен.
6. О любви: любимых мало. Тем, кому готов дарить, гораздо меньше тех, с кем готов торговать. Поэтому мечты коммунистов о мире без торговли наивны.
7. О справедливости: преступников ненавидят. Ненависть к преступникам сплачивает людей, превращая борьбу с преступниками в общее дело. Ненависть к преступникам благородна.
8. О зависти: богатых ненавидят. Ненависть к богатым тоже сплачивает людей, но поскольку зависть – стыдное чувство, его маскируют под справедливость.

Предложенные мною фантазии освобождают разговор о человеческом общении от четырёх пороков:
1. Дезориентирующего многословия.
2. Неясности важнейших слов.
3. Негодных классификаций.
4. Буквального понимания иносказаний.

Я предлагаю строить речи, исходя из противоположных принципов:
1. Кратко и чётко.
2. Ясно о важном.
3. Классифицировать по понятным основаниям.
4. Не понимать тропы буквально.

Кратко и чётко. Не надо говорить «денежные средства», «правовые возможности», «правомочия». Ведь деньги всегда средства, а права – всегда возможности. Не надо говорить о переговорном, учебном, трудовом, производственном или деловом процессе. Ведь переговоры, учёба, труд, производство, дело – всегда процесс. Не говорят же математики о квадратных четырехугольниках именно потому, что квадраты – всегда четырехугольники. Подробнее о дезориентирующих длиннотах, нуждающихся в сокращении, смотри «Сто плеоназмов».
Ясно о важном. Если права – это ценные силы, защищённые гранями, то не следует затевать разговор о равноправии. Ведь у людей разное количество сил, например, денег. Равноправие в рамках предложенных мною фантазий – это какая-то невнятица, которой не следует засорять речь. Подробнее о популярных словах, которые особенно нуждаются в прояснении, смотри «Чёртова дюжина».
Классифицировать по понятным основаниям. Когда права во Всеобщей декларации прав человека делятся на гражданские, политические, социальные, экономические и культурные, то дивишься, где кончаются одни и начинаются другие. В таком делении нет основания. В предложенных мною фантазиях права можно разделить на отчуждаемые и неотчуждаемые. Отчуждаемые права можно передать другому, и я называю такие отчуждаемые права имуществом. Неотчуждаемые права: такие как жизнь, здоровье, доброе имя не купишь, не выпросишь. Правоведы же говорят о неотчуждаемых или о неотъемлемых правах в том смысле, что их нельзя отбирать. Но права, в моём понимании, вообще нельзя отбирать. Правоведы не уверены в неотъемлемости прав и добавляют к важным правам прилагательное «неотчуждаемые» или «неотъемлемые» и этим излишеством портят язык. Это как если бы геометры к слову «прямая» добавляли бы прилагательное «неизогнутая».
Не понимать тропы буквально. Тропы – иносказания. Иносказания бывают в виде метафор. Народное хозяйство – метафора, а не реальное хозяйство. Реальные хозяйства у людей, образующих народ. Государственным начальникам легче распоряжаться чужим хозяйством, когда они выдают его за народное хозяйство. Но когда люди понимают, что народное хозяйство метафора, им легче отстаивать свои интересы перед государственными начальниками.
Иносказания бывают и в виде оксюморонов. Оксюмороны построены на нарушении закона противоречия: не может быть одновременно истинным высказывание и его отрицание. С одним политическим оксюмороном – демократией, где власть всего народа противоречит самой возможности власти, мы уже знакомы. Но это не единственный оксюморон, допущенный в современные законы. Другим известным оксюмороном является «запрещённое право». Запрещено, например, злоупотреблять правом, и этот запрет содержится в статье 10 Гражданского кодекса РФ. В Конституции РФ в статье 17 запрещено осуществлять свои права в нарушение прав других лиц. Но права – это то, что разрешено. Запрещённое разрешение – это оксюморон. Прав нарушать права других лиц в принципе не должно существовать. Но права нарушать права других лиц, которые приходится запрещать, содержатся даже во Всеобщей декларации прав человека в статье 29. Опасно, вредно фантазировать о правах, которые нужно запрещать. Законы должны быть свободны от оксюморонов.



Итак, я предлагаю обсуждать социальные проблемы на языке, свободном от противоречий. Мои тексты написаны на этом языке, а потому непривычны.
Язык, в котором важнейшие слова имеют ясный смысл, позволит написать правые законы, устанавливающие власть правых над преступниками, власть, которую невозможно установить, пользуясь ложными установками.



Социальная «наука»
repin

Науки делятся на естественные и противоестественные.

Лев Ландау


Ещё со школы общественные «науки» удивляли меня туманным многословием. Грубейшие плеоназмы, обилие тропов, где коллективы наделены волей, присущей лишь людям…


Важнейшие слова настоящих наук являются терминами. То есть эти слова имеют одно значение и всеми специалистами понимаются одинаково. Примеры терминов: число, точка, прямая, масса, сила, расстояние, время… Эти слова нейтральны в том смысле, что с их помощью лишь описывают ситуацию, которую разные люди, как правило, понимают одинаково, но оценивают по-разному, исходя из своих вкусов.


Один литр водки – это много это или мало? Одному много, другому мало. Но для всех это один литр. А хорошо иметь один литр или плохо – это каждый решает сам, исходя из ситуации.


Другое дело важнейшие слова общественных наук. Они неясны, им далеко до терминов, но зато эти слова эмоционально окрашены. Права, свободы, равенство, братство, народность, демократия, суверенитет, государственность… – это хорошо. А рабство, неравенство, монополия, анархия, дискриминация, национализм, беззаконие… – это плохо. Слова из хорошего списка можно включать в лозунги своей политической партии. А словами из плохого списка можно чернить своих оппонентов.


Слова могут перетекать из хорошего списка в плохой и наоборот. Так, коммунисты слово «конкуренция» помещают в плохой список. Коммунистический проект предполагает братство вместо конкуренции: человек человеку не конкурент, не волк, а друг, товарищ и брат. А Конституция России включает слово «конкуренция» в хороший список и обещает поддержку конкуренции (ч. 1 ст. 8).


В СССР слово «социализм» входило в хороший список. А Конституция России оставила в хорошем списке слова «социальное государство» (ст. 7), но не слово «социализм». «Социализм», особенно, если это немецкий национал-социализм, – плохой социализм. Чтобы не вызывать опасных ассоциаций, в СССР немецкий национал-социализм называли фашизмом. И до сих пор слово «фашист», в отличие от слова «социалист», в России ругательное слово.


В СССР и словосочетание «частная собственность» входило в плохой список. Ведь Маркс с Энгельсом в «Манифесте коммунистической партии» провозгласили уничтожение частной собственности. А Конституция России обещает охранять «права частной собственности» (ст. 35), хотя «права частной собственности» – тавтология, уродство, которое почти никто не замечает. И уродство становится нормой социальной «науки».


Плохие для СССР слова «рыночная экономика» превратились в современной России в хорошие слова. Рынок хорош, если государство его регулирует и социально ориентирует. Но слово «экономика» даже рыночная, вызывает иллюзию, что страна – это экономика, хозяйство, народное хозяйства или национальная экономика, которыми нужно управлять в интересах нации или народа. Но у нации, народа нет интересов. Интересы есть только у людей. А коллективы бездушны. Одушевление коллективов – опаснейший миф социальных «наук», который позволяет грабить людей в «интересах» общества. Оправдание государственных преступлений становится нормой социальной «науки».


Наука в первую очередь призвана описать ситуацию, а не ругать и не хвалить её с использованием туманных слов. Науку делают нейтральными словами, терминами, которые все понимают одинаково. Пока социальные «науки» пользуются эмоционально нагруженными словами, не расшифровывая их терминами, они лишь имитируют науку, являясь, по сути, пропагандой, навязыванием сомнительных взглядов.


Для научного описания общения людей, надо отказываться от эмоционально заряженных слов и искать новые, нейтральные слова. И я предложил такие слова: воля, дело, сила, межа, а также слова, производные от них (см. Практичные социальные фантазии).


Воля или душа побуждает к делам. Это ни хорошо, ни плохо. Это – факт. А вот хороши эти дела или плохи, успешны они или нет – душа подскажет. Воля, душа есть только у людей, коллективы бездушны. Но социальные «учёные» рассуждают о народной воле, общественных интересах, национальных нуждах, целях общества, когда оправдывают государственные преступления.


Для дел нужны силы, возможности. Сил всегда не хватает, они в дефиците – так уж воля устроена, одно из свойств которой ненасытность. Поэтому люди конкурируют за ценные, дефицитные силы и, чтобы смягчить конкуренцию межуют силы, превращая силы в права. Твои силы – твои права. Мои силы – мои права.


Нейтральное и короткое слово «межа» позволяет освободиться от уродливых плеоназмов: «частная собственность», «права собственности», «права частной собственности». Межа защищает правообладателя и запрещает другим людям пользоваться защищёнными силами правообладателя. Кто преступает межу – преступник, правонарушитель. Преступник здесь – это термин, а не ругательство. Преступник, правонарушитель – термин, который допускает одинаковое для всех понимание права, прав, преступлений. Право – это межи. Права – размежёванные силы. Преступник, правонарушитель тот, кто покушается на чужие права, тот, кто преступает межи. Объяснение права межами я называю межевой теорией права.




Индивидуальная и публичная оценка дел. Ответ Александру Куряеву
repin
Получил от Куряева ответ на свою статью «Опасная рациональность социализма». В ответе Александр пишет, что я подменяю смысл слова «рациональность». Я бы сказал иначе. Я уточняю это слово, я превращаю «рациональность» в индивидуальную, субъективную оценку дел, в то время как Мизес хочет закрепить за этим словом объективную оценку. Но для объективной оценки дел есть другие слова: справедливость, правое дело, преступление, правонарушение. И надо ли перегружать слово «рациональность» несвойственными для него смыслами. Удавшееся преступление – рациональное дело, с позиции преступника, и нерациональное – с позиции во всём правой жертвы.

Я согласен с Мизесом, что рациональность связана с «пригодностью выбранных средств для достижения поставленных целей». Если средство ведет к достижению поставленной цели, то его использование рационально. Согласен, но с уточнением, что у разных людей разные и даже конкурирующие цели. Рациональное для одного может быть иррациональным для другого. Удачный грабёж рационален для грабителя и иррационален для ограбленного.

Ещё раз напомню фразу из доклада Куряева на Лебедевских чтениях в 2014 году: «Прежде всего, Мизес отказывает социализму в целенаправленности, рациональности и экономичности ведения хозяйства… А у самого Мизеса понятия «целенаправленный», «рациональный» и «экономический» — это фактически одно и то же».
Напомню потому, что Куряев в своём предыдущем ответе пишет об экономической рациональности, которую нужно отличать от общепраксиологической рациональности.

Но если «целенаправленный» = «рациональный» = «экономический», то «экономическая рациональность» это тавтология. А «неэкономическая рациональность», например, «общепраксиологическая рациональность» – это оксюморон.

Вы знаете мою позицию: пока мы не освободимся от плеоназмов и оксюморонов, наше обсуждение будут не научным, а иррациональным камланием, в том числе – о рациональности.

Из-за зыбкости слова «рациональный» я стараюсь его не использовать. Лишь когда Куряев, следуя Мизесу, уравнял рациональное и экономическое, я позволил себе воспользоваться этим словом. Воспользоваться вот в каком смысле: если дело радует, то оно хорошо, целесообразно, рационально, экономично. И наоборот: если дело печалит, то оно нецелесообразно, нерационально, неэкономично, разорительно. Одно и то же дело может радовать одного и печалить другого. Оно может быть рациональным для одного и иррациональным для другого.

Но Куряев огорчил меня «экономической рациональностью» и тем, что дела, движимые завистью, иррациональны, даже если они и радуют завистника. Оказалось, что зависть слишком низкое, слишком разрушительное чувство, чтобы дела, движимые завистью, признавать рациональными.

У Куряева с Мизесом слишком жёсткие требования к делам, чтобы назвать их рациональными. Они отказывают делам в рациональности, если видят, что их отдалённые последствия печалят некоторых людей. Видя печальные последствия социализма, Мизес отказывает социалистам в рациональности их преобразовательных планов. Но социалисты не обещают, что всем, особенно эксплуататорам, будет хорошо. Кроме того, социалисты, в том числе те, которые реализуют идеи мягкого социализма в виде смешанной экономики или социального государства, властвуют во всём мире, несмотря на то, что Мизес отказал им в рациональности. Если социалистов радует власть, к которой они пришли, пытаясь реализовать идеи социализма, то социализм для них рационален. Трудно отказать в рациональности тем, кто властвует над тобой, и настаивать на своей рациональности, если над тобой властвуют.

Есть две шкалы оценок человеческих дел – экономическая (рациональная) и правовая (моральная), и я писал об этом более пяти лет назад здесь.

Экономическая шкала (шкала рациональности). Она – частная, у каждого своя. Оценивая дела по этой шкале, говорят об их эффективности, рентабельности или выгоде, или – об убытках, ущербе, потерях. С выгодой не только торгуют, но и обманывают, воруют и даже убивают. Дело, выгодное для одного, может нести убытки другому. И в этом смысле экономическая шкала – индивидуальная шкала: хорошее для одного может быть плохим для другого. В принуждении и в обмане всегда хорошее для одного плохо для другого.

Правовая шкала. Она – публичная, на всех одна. Оценивая дела по этой шкале, говорят о морали, нравственности, правоте, преступлении, правонарушении. Право – это межи, которые делят ценные возможности между людьми. Ценные возможности каждого: жизнь, здоровье, имущество – защищаемые межами, превращаются в права. Кто преступает межи – преступник, аморальный, безнравственный человек, подлежащий наказанию, тем большему, чем опаснее преступление.

Целесообразность, рациональность, экономичность я отнёс к первой шкале. И, когда говорил о рациональности социализма, то оценивал дела при социализме по этой шкале. Те, кто достигал успеха при социализме, действовал рационально. Тех, кого сажали или убивали, действовал нерационально. Вопрос о рациональности социализма вообще – вопрос неправильный, некорректный, ненаучный. Рациональность индивидуальна. Одному социализм несёт успех, а другому – неудачу. Для одного социализм рационален, для другого – иррационален.

Объективную оценку социализму можно давать лишь по правовой шкале. И эту шкалу нужно осваивать, а не застревать на экономической (рациональной) оценке социализма. Социализм, как строй, который неуважительно относится к межам и призывает к их уничтожению («уничтожению частной собственности» – так это звучит по-коммунистически) – преступный строй. Причём, преступен он уже на идейном уровне, на уровне законотворчества.
Будучи преступным, социализм может быть рациональным для грабителей и убийц и иррациональным для ограбленных и убитых.

Не нужно ждать, когда социализм станет рациональным для тех, кто рвётся к власти и иррациональным для прочих. Социалисты призывают к массовым преступлениям, и позорно ждать, пока они начнут более рационально пользоваться твоим имуществом или даже более рационально жить вместо тебя. Утешение Мизеса, мол, у них ничего не получится, они иррациональны – слабое утешение. Оно разоружает вместо того, чтобы мобилизовать на борьбу с социалистическими преобразователями – опасными преступниками, которые, как показывает практика, могут быть очень рациональными в захвате и удержании власти.

Илья Репин. Большевики. 1918 год.


Опасная рациональность социализма
repin
Александр Куряев в своем недавно опубликованном докладе на Лебедевских чтениях в 2014 году пишет: «Прежде всего, Мизес отказывает социализму в целенаправленности, рациональности и экономичности ведения хозяйства… А у самого Мизеса понятия «целенаправленный», «рациональный» и «экономический» — это фактически одно и то же».
Куряеву нельзя не верить в оценке Мизеса, потому что лучшего знатока Мизеса в России не найти.
Отсюда следует, что Мизес держал социалистов за, мягко говоря, наивных людей, которые не понимают иррациональности своих представлений. А грубо говоря, Мизес держал социалистов за вредящих себе идиотов, не ведающих, что творят.
Да, среди сторонников социализма немало наивных людей, верящих во всеобщее братство. Но среди социалистов есть и такие, для которых социализм реализует их личные цели.
Социализм иррационален и дик для предпринимателя, у которого большевики отобрали дом и фабрику, или для добровольца, который примкнул к белому движению, чтобы бороться с большевиками. Но с точки зрения завистника, грабёж фабриканта рационален и радует завистника. Рационален он и для тех, кого вселяют в дом фабриканта. Рационален социализм и для социалистических начальников, вознесённых на такую высоту политической власти, о которой они не могли и мечтать при прежнем режиме.
Социалистическим начальникам нужно не только захватить власть, но и надолго удержать её. Поэтому они подкупают писателей, режиссёров для создания произведений, воспевающих социализм. Социалистические инженеры человеческих душ действуют столь рационально, что многие люди верят: они живут в лучшей стране в мире, и они плачут, когда умирает главный социалист – Сталин. Эта пропаганда настолько успешна и устойчива, что и сегодня миллионы людей мечтают о возрождении сталинских порядков. Успех пропаганды социализма в основном связан со слабостью общественной мысли, с её донаучным состоянием.
Да, социализм – это нищета, лагеря и даже смерть для миллионов людей. Вместо обещанного изобилия. Вместо свободы, равенства, братства. Но в кино при Сталине плохое про социализм не показывали. В газетах и книгах о плохом не писали. Значит, плохого при социализме как бы и не было, а была борьба хорошего с лучшим.
Рациональность капитализма в том, что каждому позволено действовать в рамках принадлежащих ему ценных возможностей, не преступая межи, которая отделяет твоё от чужого. Капитализм радует тех, кто хочет сохранить заработанное и накопленное и передать своё богатство наследникам, кто смотрит далеко вперёд, кто живёт не только сегодняшним днём.
Рациональность социализма в том, что он позволяет социалистическим начальникам залезать в чужое. Социализм радует тех, кому достаётся часть награбленного. Социализм радует завистников унижением богатых.
Социалистический грабёж и распоряжение награбленным – это целенаправленная, рациональная экономическая деятельность, с точки зрения социалистических начальников. Они живут хорошо: сытно, пьяно и окружённые народной любовью. Да, есть люди, которые не любят социализм, но это «выродки», «враги народа», подлежащие перевоспитанию в лагерях и даже расстрелу, если они не перевоспитываются. А ещё «враги народа» – бесплатная рабочая сила, которая делает социализм небывало эффективным для социалистических начальников.
Но «враги народа» обнаружились даже среди высоких социалистических начальников. С точки зрения Сталина, отстрел опасных людей из его окружения был целенаправленной, рациональной экономической деятельностью. Но этот отстрел был иррациональным, с точки зрения отстреливаемых начальников. Поэтому после смерти Сталина социалистические начальники осудили сталинский социализм и стали смягчать порядки.
Сейчас, как и почти во всём мире, мы имеем в России мягкий социализм – социальное государство или смешанную экономику, когда государственные начальники не отбирают у тебя всё имущество, когда они разрешают тебе торговать, но регулярно изымают около половины доходов через налоги.
Мне ненавистна социалистическая логика и мила капиталистическая рациональность, когда каждый пользуется всеми своими возможностями так, как ему угодно, ни у кого не спрашивая разрешения. Запрещено лишь лезть в чужое, преступать межи, отделяющие твоё от чужого. Кто лезет в чужое, кто преступает межи, тот преступник.
Но я не могу отказать в рациональности социалистам, для которых межи ничто, если речь идёт об их интересах, которые они очень ловко выдают за несуществующие общественные интересы. Тем более что социализм в его мягком варианте социального государства или смешанной экономики – господствующий политический режим в современном мире.
Чтобы победить социализм нам нельзя держать социалистов за недоумков, как это делал Мизес. Социалисты правят миром, а потому требуют гораздо более серьёзного изучения. Их нельзя победить без ясной, научной, понятной даже школьникам политической теории, которой у нас пока нет. Большинство современников находится во власти мифов и предрассудков, которыми ловко пользуются социалисты.




Возможен ли социализм и расчёт при нём?
repin
alex_k напомнил мне про свой доклад на Лебедевских чтениях в 2014 году, который я торжественно обещал ему прокомментировать. Когда я открыл доклад, то увидел, что называется он «Теория Л. фон Мизеса о невозможности социализма». Вопрос о существовании социализма гораздо интереснее вопроса об экономическом расчёте при социализме. Ведь если социализм не существует, то надо ли обсуждать вопрос об экономическом расчёте при несуществующем политическом порядке?

Социализм, во-первых, можно рассматривать как политический проект. Такие проекты мы имеем в разных вариантах. Поэтому социализм как проект существует. Как существует Дед Мороз – сказочный персонаж, который делает детям подарки. В сказке может быть всё: и социализм с экономическим расчётом, с богатством, равенством и братством всех, и с Дедом Морозом, который делает подарки детям за свой счёт.

Социализм, во-вторых, можно рассматривать как то, что получилось в результате реализации социализма-проекта. Это так называемый реальный социализм. Такой социализм тоже существует или существовал в разных вариантах: советский социализм, китайский социализм, кубинский социализм, корейский социализм, социализм красных кхмеров… Дед Мороз тоже реально проявляется в виде ряженных, которые делают подарки детям за счёт их родителей.

Но не существует Деда Мороза, делающего подарки всем детям за свой счёт, а не за счёт родителей. Не существует и не может существовать социализма, который бы воплотил основные черты социализма-проекта, потому что эти черты противоречат природе человека. Давайте разберём некоторые из этих противоречий.

1. Социализм-проект предусматривает обобществление имущества, в результате которого люди становятся одной дружной богатой семьёй. Но обобществление это грабёж, где есть грабители и ограбленные. Ограбленные не богатеют от грабежа. Ограбленные, которых грабители убивают при сопротивлении грабежу, не считают грабителей своими братьями. Они считают грабителей своими врагами. Социалисты играют на зависти к богатым, что также не способствует достижению и так невозможного всеобщего братства.
2. Социализм-проект исходит из того, что он движим не разрозненными желаниями частных лиц, а единой волей народа. Но у народа нет воли. Воля есть только у людей. И в реальном социализме за несуществующую волю народа принимается воля диктатора.
3. Социализм-проект исходит из бесплодности торговли. Но в силу разницы оценок торговля плодотворна. В реальном социализме торговля существенно ограничена, её могут назвать спекуляцией и посадить или даже расстрелять её участников. Ограничения торговли являются одной из причин бедности большинства людей при реальном социализме, в то время как социализм-проект обещает невиданный рост богатства.

Итак, социализм как сказочный проект и попытка реализации этого проекта вполне существует. В сказке может быть что угодно, в том числе и экономический расчёт. Если экономический расчёт есть в сказке, то он может быть и в попытках реализации этой сказки. И мы наблюдали любовь социалистов к экономическим расчётам, которые они называли планами социально-экономического развития.


А вот социализма, который бы воплотил основные черты социализма-проекта, не существует, и существовать не может, как не могут существовать пересекающиеся параллельные прямые. А если не может быть такого социализма, то надо ли разбирать возможность экономического расчёта при политическом порядке, которого в принципе быть не может, как не может быть треугольного квадрата?

Грамотные люди смеются над проектами-оксюморонами и не пытаются воплотить их в жизнь. Но с грамотностью у обществоведов напряжёнка. Они много читают и много знают, но плохо обобщают. Они до сих пор почтительно относятся к принципу lex specialis derogat generali (специальный закон вытесняет общий). Этот принцип абсолютно антинаучен. В науке нельзя формулировать закон, если есть хоть один факт, ему противоречащий. Обществоведы до сих пор серьезно, без тени юмора относятся к оксюморонам, и к попыткам воплотить их в жизнь. Один из таких оксюморонов – проект социализма.




Право на благо, как плеоназм
repin
Современный уровень правоведения донаучный во всём мире. Поэтому (или потому что?) разговор о праве наполнен плеоназмами и оксюморонами, которые недопустимы в научно выверенной речи.
В этой статье речь пойдёт о плеоназме «право на благо», из которого можно создавать оксюмороны, принимая их за реальность.
Предположим, есть у тебя некое благо. Это значит: благо твоё, благо принадлежит тебе, и никто не вправе покушаться на это благо или пользоваться им.
Вместо этого правоведы используют плеоназмы со словом «право». Они говорят: у тебя есть право на благо или тебе принадлежит право на благо. В этой фразе «право» является лишним словом, а «право на благо» – плеоназмом, потому что твоё благо – это уже твоё право. Допуская плеоназмы, правоведы провоцируют образование оксюморонов. Если масло бывает масленым, то возникает ощущение, что бывает немасленое масло. Если тебе может принадлежать "право на благо", то возникает иллюзия, что тебе может принадлежать и право на благо без самого блага или благо без прав на него.
На примере Конституции РФ разберём как плеоназм «право на благо» создаёт опасные иллюзии.
Конституция в части 1 статьи 20 каждому обещает право на жизнь. Если вы полагаете, что этим обещанием Конституция запрещает убивать, кого бы то ни было, то вы ошибаетесь. Обещано право на жизнь, а не жизнь. Убивать иногда можно и часть 2 статьи 20 не исключает смертную казнь. Плеоназм «право на жизнь» опасен не тем, что допускает смерть опасных преступников, а тем, что он создаёт опасную иллюзию права на жизнь для человека, убийство которого разрешено законом. Этот плеоназм мешает чётко сформулировать преступления, за которые тебя вправе убить.
В части 1 статьи 22 Конституция каждому обещает право на свободу и личную неприкосновенность. Если вы полагаете, что этим обещанием Конституция запрещает бить и хватать кого бы то ни было, то вы ошибаетесь. Обещано право на свободу и личную неприкосновенность, а совсем не свобода и личная неприкосновенность. Кстати, для высоких государственных начальников Конституция обещает-таки неприкосновенность, а не право на неприкосновенность. Неприкосновенность обещана Президенту статьёй 91, членам Совета Федерации и депутатам Госдумы статьёй 98 и судьям статьёй 122 Конституции РФ. Плеоназм «право на свободу и личную неприкосновенность» опасен не тем, что допускает применение силы к преступникам, а тем, что он создаёт опасную иллюзию свободы и неприкосновенности для всех. Этот плеоназм мешает чётко сформулировать преступления, за которые тебя вправе бить и лишать свободы.
В части 1 статьи 23 Конституция каждому обещает право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей чести и доброго имени. Если вы полагаете, что этим обещанием Конституция защищает частную жизнь, то вы ошибаетесь. Обещано право на неприкосновенность частной жизни, а не защита частной жизни. Плеоназм «право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту чести и достоинства» опасен не тем, что допускает контроль над сообщениями преступников, а тем, что он создаёт опасную иллюзию того, что у тебя есть право скрывать преступления. Этот плеоназм мешает чётко определить, где кончается частная и начинается публичная жизнь.
У меня нет желания рассмотреть все плеоназмы типа «право на благо», используемые в Конституции РФ. Ограничимся ещё одним плеоназмом: «право на жилище» – и подведём итоги.
В части 1 статьи 40 Конституция каждому обещает право на жилище. Если вы полагаете, что этим обещанием Конституция всем обещает жилище, то вы ошибаетесь. Обещано право на жилище, а не жилище. Плеоназм «право на жилище» опасен не тем, что не всем обещает жилище, а тем, что он создаёт опасную иллюзию: жилище надо требовать у государства. Этот плеоназм мешает освободиться от преступного иждивенчества.
Демагоги очень любят плеоназм «право на благо», потому что он позволяет создавать ощущение равноправия. В благах мы не равны, но в правах на них равны. У того, у кого нет блага, есть такие же права на благо, как и у того, у кого есть это благо. Но право на благо, когда у тебя нет блага, оксюморон, сказка, которую демагоги выдают за быль.



Псевдоправа, в которых мы равны
repin
В понимании права нет согласия. В подтверждение привожу диалог о равноправии между мною (Я) и моим оппонентом (О).

О. В правах люди равны. По крайней мере, должны быть равны. Согласны?

Я. Нет. Например, у кого больше денег – у того больше прав, тот вправе купить больше. Никакого равенства в правах.

О. Право купить не зависит от количества денег. В этом праве мы равны, как и в остальных правах. Бедный человек не покупает, потому что у него нет денег, а не потому, что у него нет права купить. Прав у бедного столько же, сколько и богатого. В правах все равны. Люди не равны в возможностях.

Я. Права – всегда возможности, ценные возможности, реальные возможности, в которых люди не равны. Деньги тоже права, в которых люди не равны. Деньги – это право купить. Чем больше денег, тем больше прав купить. Право купить, когда нет денег, оксюморон.

О. Не могу согласиться. Права социальны, а возможности каждого – индивидуальны. Получив в руки пистолет, вы обретаете возможность стрелять, но это не означает, что вы имеете на это право.

Я. Да, всё верно. Не все возможности – права, но все права – возможности. С пистолетом у тебя есть возможность стрелять по людям, но не всегда есть право на такую стрельбу.

О. Тогда другой пример. Имея в наличии официальное разрешение (право?) на забор воды, вы лишены технической возможности сделать это (по собственной непредусмотрительности). Это не делает вас бесправным, а говорит лишь о вашей непредусмотрительности или глупости.

Я. Разрешение, даже официальное, это ещё не право. Много ли добавит тебе разрешение иметь миллион долларов, если у тебя нет ни одного? А публика подобные разрешения принимает за права и гордится равноправием, равенством в псевдоправах.

О. Вы путаете права с возможностями.

Я. Когда я говорю про права, я всегда говорю про возможности. И не путаю права с возможностями. Права для меня всегда возможности. Но если ты не можешь, то надо ли говорить о правах? Не может мужик рожать, хотя это ему не запрещено. Что – у него есть право рожать? Нет. А на подобные "права" ведутся многие из-за того, что им нравится равноправие.

О. Вы опять всё перепутали. Права, действительно, возможности. Но возможности реализуются не всегда. Допустим, у вас есть право выпить стакан воды. Но вы не хотите пить. Не стоит из этого делать вывод, что вы не имеете на это право. Можно придумать множество причин, по которым ваше право не будет реализовано. Право выпить воду не означает, что вам надо влить её в рот, если вы её не пьёте.

Я. Вы абсолютно правы в том, что не все возможности, права надо реализовывать. Зачем? Есть возможность, но нет желания. Ну, не хочу я пить, хотя могу и даже вправе. Не хочу! Но вот когда нет возможности, а есть лишь желание, то зачем о таких желаниях без возможностей говорить как о правах? Зачем говорить о правах на жилище, если нет жилища? Зачем говорить о равноправии, когда его нет? Твои права – это не мои права, а мои права – это не твои права. И это уже неравенство в правах: ты вправе, а я – нет, или я вправе, а ты – нет.

О. Ваша позиция понятна, но для меня звучит странно. Неужели вы будете отрицать право любого человека доказать теорему Ферма и даже получить за это большую премию?

Я. У слова "право" много значений.
Одно из них, которое я пытаюсь закрепить, это разграниченные ценные возможности, а не мечты и фантазии. Права – это ценное, важное, например, деньги, за них есть смысл биться. Но в таких правах мы не равны.
Другое значение слова "право", о котором говорите Вы, это любые незапрещённые для тебя возможности. Даже самые фантастические. Например, тебе не запрещено доказывать теорему Ферма, значит, возможность доказывать эту теорему – твоё право, как и право лететь в другую галактику или право видеть сны. В таких "правах", когда они не предмет конкуренции, мы можем быть равны. И только такие "права" нравятся сторонникам равноправия, потому что только в них мы равны. Настоящие права, например, имущество они исключают из прав. Они допускают лишь "право" на имущество, потому что "право" на имущество, в отличие от имущества, есть у всех, в том числе у тех, у кого нет имущества.
Я пытаюсь закрепить за словом "право" лишь значимые смыслы, чтобы не свести право к отвлекающим глупостям во время дележа ценных возможностей совсем не по праву.

О. Понятно. Вы путаете права с благами, которых на всех не хватает и которые распределены не равно.
Если права бывают данными от рождения и наделяет вас ими социум, то блага достаются человеку в процессе жизненной борьбы и коллизий. Ошибка понятна и распространена в России, привычной к превращению служебных прав в жизненные блага.
Не надо ничего перезакреплять – так мы только запутаемся. Гораздо лучше называть вещи своими именами.

Я. Есть блага, которых на всех не хватает. Например, деньги. И они распределены не поровну, что многих обижает. Чтобы утешить обиженных, Социум вдалбливает им, что сами эти блага – не права. Что есть какие-то права, оторванные от всяких благ, и только они – настоящие права. И в этих правах все равны, потому что у всех есть право на любое благо, вне зависимости от того, есть у тебя это благо или нет.
Не кажется ли Вам, что конструкция "право на благо" без самого блага, разводка чистой воды?

О. Нет, не кажется. Деньги – это и есть право на благо.
Или вы считаете, что деньги – это разводка???

Я. Деньги сами по себе – благо, а не право на благо.
Предлагаю блага, которых не хватает, за которые конкурируют, и считать правами.
Деньги – это право купить. Чем больше денег, тем больше прав. Нет никакого равноправия.

***
Когда право понимают по-разному, тогда нет определённости в том, кто прав, а кто виноват и кого наказывать – деньгами, лишением свободы или даже смертью? И тогда легко наказать правых, принимая их за преступников. И тогда рулят преступники.
Чтобы остановить преступников, нужно поставить право на научную основу. В науке и в законах важнейшие слова надо понимать одинаково и однозначно, чтобы эти слова стали терминами. Термином должно стать и право. Право – это межи, которые превращают ценные возможности, блага в права. При таком понимании права у преступников будет меньше возможностей покушаться на чужое, отвлекая публику от своего грабежа сказками о правах, в которых мы равны.




Право – межи, а не добро, не равенство и не свобода
repin

Все говорят о важности права, но никто не знает, что это такое – право. И это незнание – главная причина творящихся в мире преступлений, когда их совершают по глупости, по недомыслию, из благих побуждений, из стремления к лучшему. Совершают даже на государственном уровне, принимая преступные законы.

Председатель Конституционного Суда РФ, доктор юридических наук Валерий Зорькин в своей статье «Суть права» («Вопросы философии», 2018, № 1) так и не добрался до этой сути. Зорькин выбрал эпиграфом к своей статье высказывание древнеримского юриста Цельса Младшего (ок. 67 – ок. 130): «Jus est ars boni et aequi». Из этого эпиграфа можно сделать вывод, что Зорькин вслед за Цельсом Младшим полагает: суть права в добре и справедливости. Но добро и справедлитвость не могут быть сутью права.

Добро к преступнику – это зло к жертве преступления, поэтому тотальное, неизбирательное добро служить злу.

Видеть суть права в справедливости ещё хуже, чем в добре, потому что вопрос о том, что есть справедливость, нисколько не легче вопроса о том, что есть право. У права и справедливости одна суть. Определять право справедливостью, значит совершать логическую ошибку idem per idem, «порочный круг».

Некоторые переводят «aequi» как равенство, а не как справедливость. Однако слово «равенство» не вызывает проблем лишь в математике. Когда речь идёт о равенстве между людьми, то это слово нуждается в расшифровке – о каком равенстве речь, если люди такие разные?

В последнее время я много общаюсь в Facebook с либертарианцами. Для них главное слово – «свобода». И суть права для них в свободе. Но свобода – слишком неясное и эмоциональное слово, чтобы через него можно было что-то определять. Поэтому теоретикам либертарианства приходится каждый раз уточнять, что они понимают под свободой, потому что общепринятого и чёткого определения свободы нет и у них.

Российский либертарианец, кандидат юридических наук, профессор кафедры теории права и сравнительного правоведения НИУ ВШЭ Владимир Четвернин так определяет настоящую свободу: «Для либертарианцев свобода – это право каждого распоряжаться собой и своим имуществом и запрет трогать других и их имущество без их согласия» (из интервью в «Новой газете» от 07.05.2015).

Но видеть суть права в свободе, а свободу определять через право, значит совершать всё ту же логическую ошибку idem per idem, порочный круг.

Чтобы понять нечто важное, в данном случае – чтобы понять право, нужно отказаться от смутных эмоциональных слов: добро, справедливость, равенство, свобода. Нужны нейтральные и ясные слова, которые могут стать терминами.

Я предлагаю такие слова: межа, грань, рубеж, предел…

Межи делят ценные возможности между людьми, делят их на «свои» и «чужие».

Межи – добро, свобода для тех, кого они защищают. Но межи зло и несвобода для тех, кому они запрещают.

Именно поэтому многие мечтают их снести. Преступать межу запрещено кому бы то ни было. Запрещено даже самому главному государственному начальнику. И это единственное равенство, которое несут межи.

Межи и есть право. А размежёванные ценные возможности – права, в которых мы совсем не равны.

Своё представление о праве и правах я называю межевой теорией права или терминомикой.





Суть права. По Валерию Зорькину
repin
В журнале «Вопросы философии» № 1 за 2018 год увидел статью с удивительно смелым названием «Суть права». Автор этой статьи – ЗОРЬКИН Валерий Дмитриевич, доктор юридических наук, профессор, Председатель Конституционного Суда Российской Федерации.

Эпиграф к статье – определение права древнеримским юристом Цельсом Младшим (ок. 67 – ок. 130): «Jus est ars boni et aequi». Один из переводов этого определения: «право – искусство добра и справедливости».

Если эта статья – одно из самых авторитетных суждений о сути права, то заявленное в ней утверждение «о человечестве как правовой цивилизации, или цивилизации права» преждевременно.

Наша цивилизация – не цивилизация права, а цивилизация подступов к праву. То, что мы называем правом – это лишь набор эмпирических методов разрешения конфликтов, не переплавленный теорией. И эти методы, особенно, когда ими пользуются государственные люди, возомнившие себя властью над всеми прочими людьми, при современной технике взаимного уничтожения чреваты крушением цивилизации.

О цивилизации права рано говорить, пока даже авторитеты права:
• не выработали традицию осмысленного и непротиворечивого разговора о праве,
• говорят о праве как об искусстве добра и справедливости,
• справедливость путают с равенством,
• неосторожно призывают к свободе,
• говорят, что право, справедливость у каждого свои и «нужно противопоставить стихийным процессам социокультурной глобализации понимание собственной специфики, не поддающейся универсализации» (цитата из статьи Зорькина).

Цивилизацию права нам ещё только предстоит создать. А для этого необходимо научиться говорить о праве в лучших традициях науки. В частности, нужно отбросить вредную традицию употребления плеоназмов и оксюморонов, которую Зорькин продолжает и не обсуждает, хотя и сокрушается тем, что «естественные права» были вытеснены «правами человека».

Зачем употреблять плеоназм «права человека»? Не говорим же мы «наука человека». Права, как и наука, бывают только у людей. Выражение «права человека» побуждает искать какие-то нечеловеческие права. И ведь ищут же, поддаваясь этой провокации: права роботов, права животных, права юридических лиц…

Зачем в подражание восторженным французским революционерам, которым нравилось слово «гражданин», говорить «человек и гражданин»? Любой гражданин – человек. Если говорить «человек и гражданин», то возникает подозрение, что некоторые граждане – не люди. Не говорим же мы «человек и женщина», потому что такое словоупотребление вызывает подозрение, что женщина не человек, и может обидеть женщин. В лучших традициях науки не употреблять видовое и родовое понятие через союз «и»: квадраты и прямоугольники, вещество и жидкости, животные и коровы.

Право – это то, что разрешено. Зачем создавать оксюморон «запрещённое право», как создают его авторы Конституции РФ, когда в части 3 статьи 17 запрещают осуществлять права, которые нарушают права других людей. Прав нарушать права в принципе быть не может. Право нарушать права – оксюморон. Поэтому не надо создавать права-оксюмороны, чтобы потом их запрещать. Если вправе, значит – можешь, значит – нет запрета. В современных законах из-за неумеренного стремления к добру запросто запрещают права, которыми можно злоупотребить.

Суть права – в ответе на главный вопрос человеческого общения, в ответе на вопрос «чьё?».

В 1996 году в «Этюдах о собственности» я назвал науку о межах или гранях, отвечающую на вопрос «чьё?», терминомикой. Я писал «Этюды» как экономист, поэтому был очень удивлён, когда мой друг Миша Бессонов сказал, что видит в ней работу по праву, по его основам. Терминомика, действительно, может стать основой, сутью права. Право, справедливость – это не добро, не равенство, не свобода. Право – это межи, которые никому не позволено преступать.

Пять лет назад я опубликовал в ЖЖ короткую заметку с названием почти как у Зорькина: «Суть справедливости». Слова «право» и «справедливость» я употребляю как синонимы. Когда признаёшь, что «право» и «справедливость» синонимы, не будешь выдавать право за искусство справедливости. Право, справедливость – это межи, следование им и борьба с теми, кто эти межи преступает, борьба с преступниками.

Моё представление о праве, как о межах, которые нельзя преступать, многих пугает своей определённостью. Оно выставляет преступниками не только коммунистов, но и сторонников социального государства. Коммунисты, называя межи тавтологией «частная собственность», призывают к их уничтожению, призывают к разовому отъёму имущества в пользу сторонников уничтожения «частной собственности». Сторонники социального государства покушаются на чужое не столь радикально, призывая отбирать не всё и сразу, а по частям и регулярно: через налоги в пользу сторонников доброго социального государства.

Право (межи) – не искусство добра, но оно не чуждо добру. Каждый вправе быть добрым, если захочет. За свой счёт. Добро – частное дело, в отличие от права, которое публично и требует солидарности в своей защите. К этой солидарности справедливо призывает Зорькин, когда пишет, выделяя курсивом, что нужна «правовая теория, синтезирующая в рамках понятия права идеи индивидуальной свободы и социальной солидарности». Правда, и здесь Зорькин использует плеоназмы. Ведь свобода всегда индивидуальна, а солидарность всегда социальна.

Цивилизация права не наступит, пока люди не осознают, что право – это межи, которые никому нельзя преступать, даже государству. А те, кто преступает межи – преступники, борьба с которыми – общее дело, требующее солидарности.




Эволюция государственных границ. К Дню Пограничника
repin
В понедельник 28 мая 2018 года – День пограничника. У нас, в Новокузнецке, к этому празднику построили новый мемориал. Между офисом ФСБ и Библиотекой им. Гоголя.

Было время, когда на государственные границы мирному путешественнику можно было и не обращать внимания. Вот что писал Стефан Цвейг в конце своей жизни:
«Я снова и снова получаю истинное наслаждение, видя, как удивлены молодые люди, когда узнают, что до 1914 года я путешествовал в Индию и Америку, не имея паспорта и даже вообще не имея понятия о таковом. Ехал куда хотел и когда хотел, не спрашивая никого и не подвергаясь расспросам, не было необходимости заполнять ни одну из той сотни бумаг, которые требуются сегодня. Не было никаких разрешений, никаких виз, никаких справок; те же самые границы, из-за патологического недоверия всех ко всем, превращённые сегодня таможенниками, полицией, постами жандармерии в проволочные заграждения, были чисто символическими линиями, через которые человек переступал так же просто, как через меридиан в Гринвиче».

После первой мировой войны технический прогресс вкупе с тотальным политическим невежеством привёл к резкому усилению государственного вмешательства во все сферы жизни. Государства, соревнуясь друг с другом, решили излить на своих подданных невиданные ранее потоки бесплатного счастья. Для организации этих потоков были введены невиданные ранее налоги, которые в значительной степени собирали на таможне. Пришлось усилить контроль и шмон на государственной границе. В коммунистических странах забота о счастье народном не ограничивалась ростом налогов и шмоном на таможне, эта забота приводила к борьбе с врагами, к их массовой неволе, рабству. А наиболее опасных врагов народа, из-за которых счастья никак не получалось, приходилось даже расстреливать.

У Солженицина «В круге первом» в секретной тюрьме (шарашке), где заключённые специалисты работают над секретной техникой, беседуют двое. Дворник Спиридон Егоров, раскрывая свою вражью сущность, говорит лингвисту Глебу Нержину:
– Если бы мне, Глеба, сказали сейчас: вот летит такой самолёт, на ём бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронит под лестницей, и семью твою перекроет, и ещё мильён людей, но с вами – Отца Усатого и всё заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ по лагерях, по колхозах, по лесхозах? – Спиридон напрягся, подпирая крутыми плечами уже словно падающую на него лестницу, и вместе с ней крышу, и всю Москву. – Я, Глеба, поверишь? нет больше терпежу! терпежу – не осталось! я бы сказал… – Он вывернул голову к самолёту. – А ну! ну! кидай! рушь!!

Государственная граница резко уменьшит своё значение, когда государство перестанет заботиться о тех, кто не нуждается в его заботе, о правых. Я уже неоднократно рассказывал о правых. Расскажу ещё раз. Правые – это взрослые, психически здоровые люди, которые не нарушили ничьих прав и явно заявили государству, что не нуждаются в его опеке.

Правые – это такая политическая сила, которая ещё не заявила о себе. Но надеюсь, что скоро заявит. Правые требуют от государства вместо налогов предъявлять им счета за государственные услуги. Правые будут оплачивать те государственные услуги, которыми они пользуются. Но правые свободны от налогов, государства и вообще от чьей-либо власти.

Правые пересекают государственную границу со стороны своего государства и проходят свою таможню так, как будто нет ни государственной границы, ни таможни.

Государство, которое первым освободит правых, получит в свою страну приток богатейших людей мира и их капиталы, спасаемые от налогов. За первым государством, чтобы не обезлюдеть потянутся другие, и через некоторые время правые будут перемещаться по миру, в котором для них почти не будет государственных границ. Ну, разве что в некоторых медвежьих углах, в которых государства по-прежнему неволят правых.

Государственные границы после освобождения правых останутся лишь для преступников. При пересечении этих границ надзор за преступниками будет передаваться от одних пограничников к их зарубежным коллегам. Но для правых не будет государственных границ и не будет над правыми государственной власти.




?

Log in

No account? Create an account